Известно, что первоначальный замысел журнала «А–Я» предполагал выход параллельно двух изданий — художественного и литературного. И хотя по ряду причин замысел не состоялся, творчество отдельных литераторов русскоязычного андеграунда проникало на страницы журнала, прежде всего те их произведения, в которых вербальное искало пути к взаимодействию с визуальным.

Иногда это оборачивалось взаимным непониманием, и не все художники приветствовали присутствие поэтов на страницах художественного издания. Тем не менее предпоследний, 8-й номер «А-Я» (так получилось, что он вышел за год до № 7, ставшего финальным), был номером сугубо литературным, предложив не просто срез литературного процесса в неподцензурной среде СССР, но попытку репрезентации наиболее значимого из того, что выходило в самиздате последние десятилетия — от прозы Эдуарда Лимонова и Владимира Сорокина до поэзии Всеволода Некрасова и Дмитрия Пригова.

Нашлось место на страницах этого выпуска и художникам, но теперь уже они совершали интервенции в область вербального, так что 8-й номер журнала обернулся лентой Мёбиуса. Издание завершалось публикацией воспоминаний автора «Колымских рассказов», что было формой подразумевания: для российского контекста вопрос Теодора Адорно о возможности поэзии после Аушвица включает в себя и обязательное добавление — «и после ГУЛага».